Странные записки
Быстрые заметки

Раз, два, три. Улыбка, в ней можно утонуть. Четыре, пять, шесть. Прошлое не вернуть. Семь, четыре, пять. А стоит ли вообще возвращать? Конечно нет, а может да? Хотя зачем? Прошлое губит всегда. Оно тащит в пучину, в бездну черного, проклятого моря. Моря фальши, соплей и слез. Чайки надежды подыхают в вони ненависти.
А берег? Что берег? Что такое берег? Берег- это спокойствие, нежность, соль воспоминаний. Ракушки, прячутся в радости?, нет. Ракушек нет. А что есть? Есть я, есть ты, есть мы. А мы- это наши руки? Нет. “Нас” нет. Есть “мы”. А что такое “мы”? “Мы”- это любовь. А мы любим? Я надеюсь. Ты не уверен? Я просто не знаю. Я хочу любить.
Разговор без черточек диалога. А зачем они? Они лишние. Они всегда лишние. Правила всегда будут лишними.
Во имя любви, страха и блаженной радости. Целую.

Быстрые заметки

Черным по белому, белым по черному. Путанным по гладкому, гладким по путанному. Губами от кончиков пальцев до щемящей нежности плеча, слышать шепот глаз, разбивающийся о хруст улыбок. Счастливое широкое окно улыбки, маленькая ладонь на груди. Спрячь пальцы поцелуями, теплом твоего сердца. Взамен я спрячу тебя от мира в моих волосах.
Два больших, огромных зеркала в перламутровой оправе, длинные черные ресницы, кратеры болезни на щеке. Я тихонько прижмусь, утонув в твоем аромате, ты окутаешь мою талию рукой.
Мы всегда друг друга любили. Отчего же раньше себе врали? Все равно все и так все знали.

Ты всегда действуешь согласно эмоциям или сначала пытаешься разобраться в ситуации?
Аноним

Стараюсь анализировать. На личном опыте убедилась, что семь раз отмерь - один раз отрежь.

Храбрая сотня

(Ломать кости моей души). Я пыталась согреть тебе руки, нежно рассказывая о драконах. (Любящая улыбка эгоиста). Наш смех, казалось, слышали звезды, небрежно прилепленные на черное полотно. (Пожалуйста, отпусти). Я нежно улыбнулась, поймав в твоих глазах сказку. Как будто ты смотрел с башни замка на меня, сквозь темную дыру Вселенной своих глаз. Молчание, согревающее мне губы, цепляющееся за кончики темных волос. (“Я хочу увидеть тебя. Прости”). Я внимательно изучала твое лицо, высчитывая какое микровыражение ждать на этот раз.
А тем временем..
“Разбивать голову моей нежности, вырывать сердце, отрывать пальцы вере. И после этого ждать продолжения? Прекрати меня убивать. Дай мне излечиться”.
Шелковые розы завяли на жесткой кровати. Твой голос звучит в моей голове. Ты появляешься. Ты как призрак - тебя не видно, но ты повсюду. Исчезни.
Я ловлю цветы других губ. Я рисую закаты на другой шее. Я купаюсь в мерцающей реке любви других глаз.
Если бы “я люблю” было заклинанием, способным уничтожить любого человека, заставить разбиться на миллион кусков, сгорящих дотла, я бы прочитала это тебе. Но, к сожалению, вместо предсмертной агонии, ты лишь расправишь крылья.

- Ты храбрее, чем считаешься; сильнее, чем кажешься и умнее, чем думаешь. 
Твои последние слова, после которых последовало нежное, но сильное сжатие моей ладони. 
Если любовь, как и время, - лазанья, то какой у нее вкус? Горько-сладкий, с маленькими осколками стекла и стружкой шоколада. В начинке -  немного соленых слез, медового смеха, ореховых глаз, бело-сахарных улыбок. И совсем капелька таких мелочей, в которых прячется любовь: шрамы от ветрянки на щеке, родимое пятно на ладони, тонкие изгибы ключиц. 
Отношения - как кари. Мы все любим кари, да только не все стремимся попробовать. А после, когда рискнули, старательно передаем этот свет из ладони в ладонь, из расширенных зрачков в большие влюбленные глаза. Пропаганда любви, контрабанда смеха… Мы хотим сами умирать от нежности, путаться в теплых словах, примерять бесконечное одеяло времени, не замечая, как быстро сменяют друг друга рисунки.
Все мы любим. Все мы хотим любить. А те, кто говорят, что не любят, как и те, кто говорят, что не врут - любят больше всех.
Храните солнце между ладоней, чтобы согревать ладони других.

- Ты храбрее, чем считаешься; сильнее, чем кажешься и умнее, чем думаешь.
Твои последние слова, после которых последовало нежное, но сильное сжатие моей ладони.
Если любовь, как и время, - лазанья, то какой у нее вкус? Горько-сладкий, с маленькими осколками стекла и стружкой шоколада. В начинке - немного соленых слез, медового смеха, ореховых глаз, бело-сахарных улыбок. И совсем капелька таких мелочей, в которых прячется любовь: шрамы от ветрянки на щеке, родимое пятно на ладони, тонкие изгибы ключиц.
Отношения - как кари. Мы все любим кари, да только не все стремимся попробовать. А после, когда рискнули, старательно передаем этот свет из ладони в ладонь, из расширенных зрачков в большие влюбленные глаза. Пропаганда любви, контрабанда смеха… Мы хотим сами умирать от нежности, путаться в теплых словах, примерять бесконечное одеяло времени, не замечая, как быстро сменяют друг друга рисунки.
Все мы любим. Все мы хотим любить. А те, кто говорят, что не любят, как и те, кто говорят, что не врут - любят больше всех.
Храните солнце между ладоней, чтобы согревать ладони других.

Быстрые заметки.

Серые коробки окружали меня, насквозь пронизывая тело желтым светом. Тихий, шипящий дым кружил вокруг меня, заползая в глаза, путаясь в ресницах. Нервный оранжевый огонек пробежал в темноте, рисуя сотую затяжку.
Я плыла по черному асфальту, ловя в прозрачных пастях домов отражения звезд. Тяжелый вздох, глубокий выдох. Дым наполняет мои легкие, а память воскрешает воспоминания.
Он целовал меня в каждый шрам на моем теле. Шрамы, терзавшие всю правую половину моего тела, с которыми я живу с самого рождения. Он целовал их своими теплыми губами. Мои искусанные и шершавые губы всегда накрывал поцелуями, удивляясь нежности. Как мои губы могли быть нежными? На них столько крови -так сильно кусаю.
Мои выпирающие кости всегда были музыкальным инструментом. Он внимательно изучал их, скользя мозолистыми- из-за вечной игре на струнах- пальцами. Все пальцы в мозолях, но, Боги, они ближе мне, чем кожа.
Я затянулась. Зрачки устало впились в небо, ища любимые глаза. Ночная свежесть запуталась в моих волосах, пытаясь проникнуть в мысли. А я помню как он играл наперегонки с лунным светом, когда тот плавал в моих волосах. Он аккуратно распутывал их, гладил, накрывал своей большой ладонью.
Он обнимал меня за плечи. Никто, кроме него. Никому, кроме него.
Тонкие нити слез исцарапали мне все лицо. Беззвучный крик застрял в глотке. Темнота утонула в ямках от моих ключиц. В летнем пальто, сидя во дворе, я застряла в проклятом октябре. Я ненавижу тебя за то, что моя голова - больше не моя. Тебя так много в ней, будто не ты в ней, а я лишняя. Я ненавижу. Дай Бог тебе найти… Да. Дай Бог найти.

Заметки

И казалось бы, в куполе деревьев невозможно потеряться, растерять и себя, и все то, что так бережно хранил в шкатулке своей души. А если зеленый купол в синих трещинах, давит на небесного цвета глаза? Если воздух из алых легких утекает в те самые трещины? И загадкой остается, к высшему разуму, ко Вселенной, или просто, в небытье высасывает невидимую, хрустальную кровь.
Подарить бы себя всему, изменив ход системы, заставив серую волшебную сгущенку, в костяной коробке человека, работать. Подарить крик радости, и слезы нежной доброты. А кому это нужно? Все отбегут, как прокаженные, оставив серый пепел…
По сути, все относительно: и чувства, и теплые сладкие губы, и тонкие изящные руки. А куда от этого деться? 
Ответ эхом разносится в космической тишине, слабо доносясь отрывками. Так и не узнать правду, так и не узнать ничего.

Пыталась писать проще. Перевела на себя все стрелки.

Цифры утекают как вода сквозь пальцы. Мои ручные часы так и плачут навзрыд оттого, что их верные друзья в черных плащах канули в лету. Солнце, будто издеваясь, а может, стараясь проявить заботу, окутало их желтым прозрачным шелком, сотканным из миллионов отражений разных лиц и воспоминаний. Чем дальше, тем ярче горят вечность и три нерушимых друга: «вечность», «время», «одиночество». Хотя, одиночество, если так подумать, является вечностью. Чего-то постоянного не существует, у этого «чего-то» всегда будет конец.
Три года, которые учили меня достаточно многим вещам, рыдают навзрыд, сидя на скамейке хрустального миража. Конечно, трудно смотреть, когда твой верный ученик допускает невообразимое количество ошибок, бесконечно много оступается и уперто не слушает. Три года – три учителя, работавших по найму одного человека. Он, Доброжелатель, старался донести множество полезных, мудрых вещей. Но что делает школьник, когда все богатство достается ему бесплатно? Правильно, ни-че-го. Может, он внимательно рассматривает потолок, рисуя в воображении идеально неправильные переливающиеся линии; выглядывает в окно, изучая повадки других, а потом подбегает к зеркалу и пытается повторить то, что увидел; идет наперекор всем советам и в итоге приходит к… А к чему? К неправильному концу? Разве конец может быть неправильным? Точнее, нет. Разве конец бывает неправильным? Все концы короткометражек наших жизней необычные, несмотря на то, что мы часто утверждаем обратное. Но не об этом сейчас стоит говорить.
Три года плавно стекли с моих пальцев на землю. Нужно было следовать советам этих преданных и мудрых учителей. Нервно покрутив колпак «двоечника», я все-таки надела его на голову. Хм.. А он мне идет, однако.
Ничего. Теперь, когда у меня есть то, что никогда меня не покинет, мне легче жить. То, что вряд ли когда-нибудь исчезнет, растворится, выберет другого, ускользнет, убежит. Как ни странно, но это то, что дает мне силы и шепчет правильное направление. В этом соединились те учителя; то, что когда-то давным-давно было вложено мне в голову, а я по беспечности кинула это в самый низ. Я ни в коем случае не обещаю, что стану лучше. По-моему, такие вещи обещают только дураки, без обид. Я наконец поняла что куда, зачем «что-то» «туда», и почему.
Ни пуха ни пера. А вам удачи.

Напоминает страницу из личного дневника. Но это не так. Просто сейчас пять часов утра и у меня отличное настроение

В четыре утра только об этом и писать

Ты помнишь, как я ходила по белоснежной листве, а время напевало нам мелодию? И то ли высоким сопрано, то ли альтом – так и не определить, что через него хотела спеть нам Вселенная. А я так хотела бродить с тобой по розовой поляне, сотканной из ножей и танцевать под «Sleep, sugar”. А что в итоге? Мы сидели на балконе. Пальцы добивали труп тонкой сигареты и кидали ее в стеклянный мавзолей, доставая следующею из пачки. Каждое слово, слетавшее с твоих губ, я укутывала дымом. Я хотела танцевать с тобой на поляне из торчащих ножей, а ты хотел разминать свои мышцы в океане шелковой простыни. Ты пил вино, ничего не значащие для тебя, ну а я литрами впитывала коньяк, в надежде, что это любовь, и впуская в свои легкие сероватый дым. Вот и получилось, что я сама была соткана из дыма: я растворилась в ветре, отчаянно стучась в уже закрытое тобой окно. 
Безнадежно запутавшись в паутине твоих пальцев, волос, тихо шептала: «Ненавижу». Мне хотелось обнять тебя, а ты, нежно бросив что-то из Шекспира, выкинул очередную сигарету, в попытке загасить ее об мою душу. Я хотела танцевать, а ты превратил меня в дым, убив ветром.

Быстрые заметки.5.

А ты будешь по мне скучать? В банке хранить музыку моих глаз, выпивая с утра вместо сока. Вспоминать, как скользил пальцами по моей коже, изучая дорогу синих рыб. Как смотрел, как запуталось солнце в моих волосах и отчаянно пыталось вырваться. 
Проходя по родному городу, услышишь крик оконных стекл Арбата. Одиноко рыдает Москва-река, обнимаясь с железными кораблями. И захочется снова окунуть ладонь в холодные ручьи моих пальцев. Снова в горло потечет залпом коньяк, а в голове бешено будут бегать воспоминания, ударяясь о глаза, выползая из-под них прозрачным льдом. А так хочется выпить бокал нежности, а не водки. С утра проснуться от порхания теплых губ по лицу, а не от режущего крика секундной стрелки. 
Подойдешь к двери и вспомнишь: перед тем как уйти, бросила комом: “Ты еще захочешь лета.”